«Дорого стоит хороший дурман: мак, анаша, конопля, Солутан...»

4 апреля, 2007 - 06:53 — REZ

Трое менов и одна герла скучковались на скамейке и занимаются
непонятным процессом. Они стоят так, чтобы полностью загородить от
посторонних предмет их деятельности.
Тайна?..
Интересно. Люблю тайны...
Оглядевшись по сторонам я вдруг понимаю, что на них никто, кроме меня,
не смотрит. Наоборот, взоры всего пипла ощупывают всех проходящих мимо.
Летний воздух наполняется запахом стрема.
Ветерок доносит до меня резкий уксусный аромат. Я решаюсь и спрашиваю у
соседа:
-- Чего они там творят?
-- Эти-то... -- Лениво зевает сосед, не забывая, скосив глаза, оценить
меня на степень стремности. Тест мною пройден успешно: фенечки, хайер,
тусовка с пацификом, ксивник. Сосед еще раз позевывает и продолжает:
-- Мульку варят. Сейчас ширяться будут.
-- Мульку? Ширяться? -- Несмотря на годичный стаж в системе эти слова
мне пока что известны не были.
-- Колоться. -- Поясняет сосед. И внезапно добавляет со зверской
ухмылкой:
-- В вену!..
Мы пару секунд таращимся друг на друга.
-- А мулька -- это наркотик? -- Нельзя сказать, что мне страшно, но
встреча с живыми наркоманами...
-- Да, хуйня!.. Так, поебень и баловство.
Мне становится намного спокойнее...
-- Менты только за это свинтить могут...
За время беседы суета на скамейке наркоманов закончилась. Они взяли
тусовки и направились в кусты. В руке одного из хиппов я замечаю сверкнувшую
на солнце стекляшку. Шприц.
Ветки загораживают происходящее, но сквозь листву мне удается
разглядеть, как вся четверка садится на корточки и один из парней закатывает
рукав. Другой встает перед ним на колени, полностью загораживая мне обзор.
Через полминуты он сдвигается в сторону и мне видно, как рука, на которой
видна полоска крови, сгибается в локте. Ее обладатель выходит из укрытия.
Вид у него отрешенный. На лице проступают первые признаки надвигающегося
блаженства. Он шустрыми взглядами окидывает тусовку и направляется прямо ко
мне.
-- Курить есть? -- Его голос сух, словно он не замечает ничего, кроме
приведшей его ко мне цели.
-- На. -- Я протягиваю ему пачку.
-- Спасибо. -- Его голос ломается, как пересушенный лист. Звуки скребут
по небу и вываливаются изо рта странными угловатыми кусочками речи.
Закрыв глаза он курит, затягиваясь глубоко, задерживая дыхание на
каждом вдохе табачного дыма. Краем глаза я наблюдаю за ним.
Удивительно. Наркоман, а выглядит как обычный человек. Руки, ноги, даже
голова есть. Непонятно...
Я никогда не задумывался над тем, как же должен выглядеть потребитель
наркотиков. На карикатурах из журнала "Здоровье", они измождены до предела,
у них бешеные глаза, в руках -- гигантские шприцы... А тут... Ничего
похожего.
Вздохнув, он открывает глаза, чтобы увидеть остальных наркоманов,
выходящих из-за кустов. Они возбужденно, в полголоса, переговариваются,
продвигаясь к моей скамейке, и присоединяются к уколотому товарищу.
-- Не кислая? -- Герла бухается рядом со мной и отбирает мой бычок.
-- Не... Хорошо пошло...
-- А то мне что-то веняк обожгло... -- Девица глотает дым и растекается
по крашеным брусьям. По ее неумытой мордашке блуждает сладостная улыбка,
кажется еще немного и девичье тело закапает на растущую под скамьей траву.
-- Пойдем за еще одной банкой? -- Томно, словно он голубой, вопрошает
делавший уколы.
-- В пизду. -- Машет рукой герла. -- Давай сначала оприходуемся...
Некоторое время они сидят молча, погруженные в свои, непонятные для
непосвященных, мысли. Или это всего лишь видимость мыслительной работы, и
они целиком отдались утонченному смакованию наркотических ощущений?
Солнечный диск медленно заползает за крышу дома.
А я сижу, окруженный наркоманами с отрешенными лицами и не знаю, "да"
или "нет".
-- Пошли в драгу. -- Говорит третий, до сих пор молчавший парень. Они
встают и тут, неожиданно для самого себя я...
-- А можно, я с вами?
Неужели это мои слова? Почему я их сказал? Неужели я решился
попробовать НАРКОТИК? Но я же не хочу этого, на самом-то деле! Или хочу, но
боюсь признаться в этом себе самому? Почему же я признаюсь в этом совершенно
незнакомому пиплу?
-- А ты торчишь?
-- Нет.
Все, и я в том числе, удивленно переглядываются.
-- Тебе, наверное, надо объяснить кой чего... -- Чешет жидкую бороденку
делавший уколы. -- Тебя звать-то как?
Я называюсь.
-- Погоняло есть?
-- Нет пока...
-- А я -- Радедорм. Это, -- Кивок в сторону первого уколотого, --
Нефедыч. Это, -- Кивок в направлении второго парня, -- Джеф. Герлица --
Мулька. Ну, пошли?..
Мы поднялись. Уходя с тусовки, я оглянулся. Но никто не вскочил со
своего места, никто не закричал:
-- Стой, куда же ты, мудила?!
Все были заняты. Они сидели, пиздили и тусовались.
Мы шли по кривым московским улочкам. Нефедыч, Джеф и Мулька впереди, а
я с Радедормом чуть поодаль.
-- Ты сам этого хочешь? -- В тоне Радедорма не было ничего
назидательного, усталые слова нехотя извлекались из глотки, словно ему
каждый день приходилось просвещать наркоманов-новичков.
-- Ну, да. Хотелось бы попробовать. -- Непонятно зачем упорствовал я.
-- Только...
-- Да ты говори, не стремайся...
-- Я слушал, что первую порцию бесплатно, а когда втянешься...
-- Пионер!.. -- Заухмылялся Радедорм. -- Ты начитался брошюрок про
западных торчков? Да? Так это там и с гариком.
-- Кто это, Гарик?
-- Героин. Он же диацетилморфин. На него подсесть как не хуй делать.
Это ж опиат.
Мулька, она не такая...
-- Мулька? Это та герла?
-- Не-е!.. -- Наркотический смех стал громче и раскатистее. -- Ее
погоняло от мульки и пошло. Очень она ее любит.
-- А цена-то?
-- Шесть-восемь копеек.
-- И все?!
-- Все!
Несколько минут я переваривал услышанное. Нет, тут должен быть
какой-нибудь подвох. Может сам укол дорого стоит? Но спросил я совсем не
это:
-- Но привыкнуть-то можно?
-- Если очень постараться, то можно все! Мулька, это такая поебень,
которая не входит в обмен веществ. Ты тащишься и все. А отходняк -- как
похмелье после стакана портвея.
-- Кайф-то какой?
-- М-м-м... Словами это не передать.
-- Ну, на что похоже?
-- Примерно, как кофе обпился... Только еще концентрированнее.
Кофе? Портвейн? Вещи знакомые и приятные. Эти названия убаюкивали и
возбуждали одновременно. Видать есть что-то в этой мульке, не за просто хуй
вся эта кодла ею балуется...
-- Кто в драгу пойдет?
Джеф и компания стояли возле аптеки и поджидали нас. Мулька повернулась
ко мне и ласково так, мяконько прощебетала:
-- Может ты?..
-- Точно! -- Поддержал Радедорм, -- Ты вида не стремного. Не засветился
пока. Давай!
На каком-то странном автопилоте я кивнул и пошел в аптеку.
-- Стой! Чего брать-то знаешь?
-- Мульку...
-- Ага. Этот джеф у нас мулькой зовется... -- Хмыкнул Нефедыч и я
понял, что не хочу узнавать его ближе.
-- Идешь в хэндовый отдел, ручной, спрашиваешь: эфедрин есть? Тебе
говорят 2-х и 3-х процентный. Ты берешь два пузырька трехпроцентного. Это 16
копеек. Понял? Прайсы есть?
-- Понял. Есть.
В аптеке оказалось совсем не страшно. Мне без лишних слов выдали три
пузырька. Один я заныкал, так, на всякий случай, а два других зажал в
потеющей ладони и вынес в вечереющий город.
-- О, ништяк! -- Обрадовались наркоманы.
-- Где забодяжим? -- Полюбопытствовал Джеф.
Радедорм заныкал пузырьки в тусовку и почесал бороду:
-- В парадняке.
И повел дворами, точно зная конечный пункт маршрута. Им оказался
старинный четырех- или пятиэтажный домина с черной лестницей. На ней-то мы и
расположились.
-- У кого стрем-пакет? -- Шепнул Радедорм.
С каждым вздохом вокруг меня сгущалась атмосфера романтического делания
чего-то противозаконного, но приятного, как ебля...
Все делал только сам Радедорм. Он расстелил на ступеньке газету, извлек
пузырьки с оранжевыми этикетками, зубами сковырнул с них жестяные колпачки.
Откупорил, положив серые резиновые пробочки перед каждым из пузырьков. Потом
на свет появился еще одна аптечная склянка, из которой в выемки пробочек
были насыпаны горки черно-красных кристаллов.
-- Что это? -- Тихо, как мог, спросил я.
-- Марганцовка.
В руке Радедорма появился небольшой шприц и мерзавчик. От бутылки
воняло уксусом. Он-то и наполнил шприц до краев. Радедорм осторожно влил в
каждый из пузырьков эфедрина по половине шприца. Затем произошло странное.
Взяв пробочку с марганцовкой, Радедорм вывалил ее содержимое в эфедрин и ею
же закупорил! Прозрачная жидкость немедленно стала густо-фиолетовой. Такая
же участь постигла и второй пузырек.
-- Промой баян. -- Радедорм протянул шприц Нефедычу. Тот достал бутылку
с прозрачной жидкостью, стакан, наполнил последний из бутылки и начал
набирать ее в шприц, а затем выпрыскивать на нижние пролеты лестницы.
-- Что он делает?
-- Машину полощет. Чтоб лишнего уксуса не было...
В это время Радедорм, сидя на ступеньках, исполнял странный танец:
придерживая большими пальцами пробки зажатых в обеих руках пузырьков, он
активно тряс кулаками, то в такт, то в разнобой. Иногда он останавливался,
смотрел пузырьки на просвет и снова продолжал взбалтывание.
Все, словно замерзшие, наблюдали за этими движениями. Мне тогда
показалось, что Радедорм -- это что-то типа гипнотизера, заставляющего всех
подчиняться своей непредсказуемой воле. Или он алхимик? Колдующий над
пузырьками, составляющий из элементарных и доступных компонентов нечто
непостижимое, вроде философского камня, дарующего власть и вечное
блаженство.
-- Готовьте петуха. -- Гордо шепнул Радедорм, продолжая потряхивать
пузырьки, но уже менее активно. Заметно было, что жидкость в них приобрела
темно-коричневый цвет. Пространство под пробкой сплошь заполняли мелкие
пузыри.
-- Держи. -- И Радедорм передал Джефу один флакончик. Хиппарь осторожно
принял его, так же, как Радедорм, с силой придавливая пробку.
В пальцах изготовителя мульки появилась длинная толстая игла. Он
осторожно воткнул ее в резину и проколол пробку насквозь. Раздалось слабое
шипение и на толстом конце иголки появились коричневые пузырики.
-- Готово. -- Радедорм торжествующе огляделся. Заметив, что все смотрят
на него, он прошипел:
-- Что, петуха всем впадлу наматывать?!
Засуетился Нефедыч. Он запустил руку в тусовку, достал медицинскую
иглу, двойника продырявившей пробку, и начал медленно наматывать на нее
шматок ваты размером с два ногтя большого пальца. Получилась плотная ватная
груша.
Радедорм снял с пузырька крышку с иголкой, осторожно, чтобы не
испачкаться в коричневой массе, передал это сооружение Джефу:
-- Проткни свой.
Джеф нашел в перилах лестницы развилку и, заведя пробку за нее,
освободил иглу. Но когда он собирался продырявить доверенный ему пузырек,
палец его соскользнул и крышечка с хлопком покинула насиженное место. Описав
дугу, и разбрызгивая в ходе полета мелкие брызги, она покатилась по
ступенькам. В воздухе повис слабенький запах горького миндаля.
-- Сорвалась. -- Проговорил Джеф, удивляясь, как же такое могло вообще
случиться. Он поставил пузырек на ступеньку рядом с Радедормом и отошел,
слизывая с пальцев темные капли.
-- Дайте в руки мне баян! -- Пропел Радедорм, ставя свою склянку ко
второй:
-- Я порву его к хуям!
Из бездонной тусовки появился еще один шприц, поболе первого. Радедорм
присоединил к нему иглу с "петухом", поводил поршнем вверх-вниз. Глаза его
начали радостно блестеть. Он улыбнулся, и бормоча что-то под нос взял со
ступеньки пузырек. Опустив в него иглу с ваткой, он ловко перехватил шприц и
большим пальцем начал оттягивать поршень.
Сначала ничего не происходило. Потом в баллончике шприца появилась
первая капля и он начал наполняться прозрачной, слегка желтоватой жидкостью.
Жидкость пузырилась.
Джеф наматывал второго петуха, а Нефедыч и Мулька не отрываясь
наблюдали за заполнением баллончика. Вскоре, когда тот был почти полон,
Радедорм прекратил отсасывание и отсоединил иглу, оставив ее в пузырьке.
-- На, выбирай себе. -- Протянул он остатки Нефедычу. Тот сразу
принялся за это дело. Сам же Радедорм, прекратив обращать внимание на что бы
то ни было, нацепил на шприц новую, тонкую иголку и закатал себе рукав.
Показалось предплечье, на нем виднелись цепочки небольших коросточек.
Радедорм издал радостное шипение, взял шприц в рот и перетянул руку манжетом
рубашки.
Взбухли серые кабеля. Я заворожено смотрел на выпирающие из-под кожи
вены, палец Радедорма, который надавливал на них.
Наконец, наркоман принял решение. Он извлек шприц изо рта и нацелился
иголкой в найденное место:
-- Ну, не подведи, старый добрый рекордишник! -- И игла продырявила
кожу.
-- Контроль, ты где? -- Бормотал Радедорм, зачем-то пытаясь большим
пальцем оттянуть поршень. В прозрачную жидкость брызнула кровь. Она
неширокой струйкой потекла вниз, стелясь по внутренней стороне стеклянного
баллончика, не смешиваясь с раствором наркотика.
-- Погнали. -- Шепнул Радедорм, он шевельнул рукой, манжета, ее
перетягивающая распустилась и упала прямо на то место, где был воткнут
шприц. Но наркоман, не обращая на это внимания, начал вводить мульку.
Секунд пять -- и шприц был пуст.
Рывком выдернув иглу из руки, Радедорм протянул шприц. Джеф тут же его
взял. За мгновения, пока отверстие от укола оставалось без присмотра, через
него уже вытекло сколько-то крови, оставляя на коже темно-красную полоску.
Отдав инструмент, Радедорм прижал дырку пальцем и медленно откинулся на
пыльные ступени.
Пока он лежал с закрытыми глазами, Джеф сполоснул шприц от крови, взял
пузырек, и, нацепив торчащую из него иглу на шприц, стал набирать раствор
мульки.
Неужели он хочет уколоться тем же шприцом? Я недоумевал, ведь шприцы
надо кипятить, стерилизовать, иначе...
-- А вы все одним?.. -- Наклонился я к Нефедычу.
-- Не стремайся. -- Он взял меня за локоть и доверительно впился
взглядом в мои расширенные глаза. -- Мы чистые. Гепатита ни у кого нет и не
было. И вообще, мулька хороша тем, что она сама антисептик. Через нее не
заразишься.
Джеф уже наполнил шприц, а Радедорм не подавал признаков жизни.
-- Подержи... -- Попросил Джеф Мульку. Та с готовностью обхватила его
бицепс обеими руками. Джеф не стал садиться и долго готовиться. Он чуть ли
не с размаху всадил иглу и сразу же начал жать на поршень, вдавливая в себя
наркотик.
Закончив, он отдал шприц Нефедычу и сполз по стенке.
-- С ними все в порядке? -- Спросить, кроме переминающейся с ноги на
ногу Мульки, было уже некого.
-- Ага... Приходуются.
После этого она на меня посмотрела. И я понял, что она ни за какие
коврижки не уступит мне свою очередь. Я буду последним. Странно, оказывается
я еще лелеял какие-то надежды...
Пока Мулька колола Нефедыча очухался Радедорм. Я тут же пристал к нему:
-- Что, от этого так сознание теряют?
-- Не-е... Это приход. Его надо чувствовать...
Да, -- Вдруг переменил он тему, -- Ты до сих пор хочешь сесть на иглу?
Я кивнул, понимая, что это "сесть на иглу" должно означать приобщение к
клану потребителей наркотиков.
-- Что ж, запомни этот день! Сегодня ты впервые ширнешься. Ширяние --
это не простое баловство, это погружение в неизведанные глубины твоей
психики, это путешествие в мир, в котором ты никогда еще не бывал, мир
удивительный и странный, не похожий ни на что виденное тобою раньше. Ширка
-- это философский процесс. С каждой последующей вмазкой ты будешь все
сильнее погружаться в эту философию, постигать ее и, вместе с ней постигать
и себя...
-- Потише вещай. Болтушка напала? -- Прошипел с пола Джеф.
-- Приходуйся, давай. -- Добродушно проворчал Радедорм и продолжил, но
уже значительно тише:
-- Это путь, с которого уже нет возврата. Но не бойся, используй свой
шанс, чтобы изменить себя и стать выше недоебаной толпы ебучих урелов, не
знающих кайфа вмазки. Ты будешь выше пидорасов-совков, ты будешь ссать и
срать им на лысины, пролетая над их безмозглыми бошками. Ты будешь ебать
всех самых красивых баб и никто тебе в этом не помешает. Ты будешь свободен
от условностей и хуиных комплексов, которыми напичкал тебя красножопый
совок, который только и стоит того, чтобы засандалить ему километровым
хуилой, чтоб разорвать к ебеням все его задроченные кишки и чтоб издох он в
страшных муках не в силах отсосать сам себе!..
Слова пролетали мимо меня, почти не затрагивая сознание. Заботило меня
одно: Мулька лежала уколотая, а Джеф набирал в шприц, уже ширнувший четверых
сегодня (а за все время его жизни?..), остатки мульки. Сколько их? Сколько
мне достанется? И достанется ли вообще?
Но Джеф закончил процедуру выбирания и улыбнулся. Он улыбнулся мне:
-- Готов?
В горле стало неудобно, словно мне вставили, без на то моего согласия,
чужой протез. Горький и скребущий.
Я судорожно кивнул, рукав и так у меня был закатан выше локтя.
-- Может сядешь?
Сказать, что я сел, значит соврать. Я бухнулся на холодные жесткие
ступени и протянул руку.
-- Поставь локоть на колено. -- Приказал Джеф. Пришлось повиноваться.
-- Нефедыч, перетяни ему.
И Нефедыч обхватил своими лапами мою несчастную руку.
-- Не смотри, если страшно, -- Разродился советом Джеф, но я решил, что
мне не будет страшно, что я буду смотреть как...
Игла вонзилась в мою руку. Боли почти не было. Разве что самую малость,
на которую и внимание обращать совестно.
-- Классные веняки. -- Шептал Джеф. -- В такие с закрытыми глазами
ширять можно.
Пока он это говорил, в шприце показалась кровь. Моя кровь.
Сейчас...
Нефедыч убрал сдавливавшие руки и Джеф начал медленно вводить в меня
мульку. Наркотик. Неужели это я?..
-- Если станет нехорошо, говори сразу.
Я замотал головой.
-- На приходе резких движений не делай и закрой глаза.
Вдруг шприц выдернули. Оказывается все... Наркотик в крови. Кровь во
мне. А где же приход?
Я мерз на ступенях, смежив веки и исподтишка поглядывая за новыми
приятелями. Я боялся, что пока я тут лежу, они тихо съебутся и оставят меня
одного...
Вы ждете описания того, что со мой произошло после укола?
А почти ничего!
Я не понимал, чего надо ждать. Я сжался внутри. Я боролся со всем, что
хоть на гран могло показаться странным.
Я ждал немыслимых ощущений, а их-то и не было! Я подготовился к
галлюцинациям, но, вот хуйня, ни хуя подобного!
Да, появилось какое-то приподнятое состояние. Да, захотелось пить и
ссать. Да, на языке появился привкус горького миндаля. Ну и что?
И это все?
Ради этого люди рискуют жизнями? Ради этого идут на риск быть
посаженными в тюрягу?
Непонятно...
Поебень какая-то.
И ничего страшного.
Эта мысль меня успокоила. Хотя нет, я был слегка возбужден, хотелось
рассказать всем о том, насколько напрасны, безосновательны, неприпиздны были
все мои страхи.
-- Ну, как? -- Наклонился надо мной Радедорм.
Мне не хотелось его огорчать, ведь он поделился со мной, хотя эфедрин
был куплен на мои кровные, ведь он все это сделал, хотя и по моей просьбе,
ведь...
-- Хорошо... -- Выдавил я из себя.
И понял, что не соврал.
Легкое тело. Ясные мысли. Что еще надо?
Потом мы долго тусовались по вечерней Москве. А вечером, почти ночью, я пришел домой и что-то писал до самого утра...

Баян с метлой.

Закономерные случайности определяют жизнь потребителей наркотиков. К
примеру, идет наркоман по улице и видит какое-то здание. Он думает, а почему
бы не порыться в его помоечке? И роется. А там вдруг, тоже совершенно
случайно, находятся терки. Наркоман прикидывает, что с ними сделать? Терки,
наверное, классно горят... Или жопу ими подтирать? Но нет, что-то отвлекает
его внимние и он, не думая, сует их в карман. Потом с удивлением
обнаруживает, долго соображает, что же это такое и что с ним делать? И
решает, а почему бы, собственно, не заполнить их? А как? А на что? Можно, на
самом деле, написать на них Solutio Morphini hidrochloridi 10%, 1,0, 500 in
ampulus. Так ведь не дадут, в лучшем случае, а в худшем -- в ментовку
потащат. А чего делать наркоману в ментовке? Да нечего ему там делать! Вот
он и пишет что-ибудь не такое стремное. Эфедрин, к примеру. И идет он с этой
теркой по городу и попадается на его пути драга. Может зайти? От чего ж не
зайти? Можно, ради прикола, в очереди постоять, терку аптекарше сунуть,
посмотреть, что это она с ней делать будет. А аптекарша вдруг берет и что-то
на ней пишет. Наркоану любопытно, зачем тетя терку портит, а она говорит,
что это ему расскажут в кассе. А в кассе терку берут и деньги требуют.
Небольшие, конечно деньги, копейки какие-то, но коли заплатил, надо и
получить. И вот становится наркоман обладателем пары странных пузырьков. Что
с ними делать? Может выкинуть? Да нет, жалко как-то. Вот он и приносит их
домой. А дома чего с ними делать? Можно химический эксперимент произвести.
Насыпать в них чего-нибудь, и посмотреть, чего получится? Но никаких
химикатов, кроме марганцовки как-то не находится, вот и засыпает наркоман ее
в эти пузырьки. А там сразу реакция идет. Все пузырится, коричневеет. Ну,
думает наркоман, хуйня какая-то получилась. Впрочем, может отфильтровать ее,
так, на всякий случай? А почему ж не отфильтровать? Отфильтруем. И берет он
большой такой шприц и заталкивает в него клок ваты. А потом заливает в него
то коричневое, что получилось. И поршнем прижимает. А из шприца жидкость
прозрачная капает. А как она вся прокапает, наркоман опять перед выбором,
что делать? Можно, конечно, жидкость эту в унитаз спустить, но сколько на
нее труда потрачено! Может ее в вену задвинуть? А чего, наркоманы -- народ
рисковый. И вот берет наркоман шприц поменьше, заполняет его странной
жидкостью, и по вене! Странно, конечно, но тут откуда ни возьмись, приход
катит, наркоман тащиться начинает и думать о том, что кайфовая вешь,
случайность, ежели ей умело пользоваться.
А вот Седайко Стюмчику как то не повезло. Сколько он не ходил, не
привалила случайность. Ни терок он не нашел, ни эфедрина не купил, ни по
вене ничего не пустил.
Сел он в каком-то дворе на лавочку и загрустил. Вдруг слышит:
-- Ты чего тут делаешь? -- Грозно так.
Поднял Седайко Стюмчик взгляд и видит, стоит перед ним кодла из
нескольких слегка пьяных парней.
-- Грустно мне. -- Отвечает Седайко Стюмчик.
-- Грустно? -- Удивились парни. -- Так айда с нами! Мы тут день
рождения справляем. Выпивки, закусона -- завались! Дерябнешь водочки -- всю
грусть как рукой сымет!
"Чтож, -- Подумалось Седайко Стюмчику, -- Раз не вмазался, хоть
задринчу на халяву."
И пошел. Привели его на квартиру, а там -- дым коромыслом. Девки пьяные
целоваться лезут, парни обнимаются, рюмки с водкой в руки суют. Кто-то песни
поет, кто-то на подоконнике ебется.
Выпил Седайко Стюмчик, закусил деликатесом, вроде получшело ему.
Огляделся. Видит -- все урла урлой, попиздить можно, но только о том кто
кого выебал, да сколько при этом водочки схавал.
Забрел Седайко Стюмчик на кухню. И там пьянствуют. Не хотелось ему
больше водки, думал портвешку бы какого найти. А где портвешок хранится? В
холодильнике. Вот Седайко Стюмчик туда и заглянул. Видит, нет портвешка, а
на стенке холодильника, там где обычно яйца лежат, несколько до боли
знакомых этикеток. И все на пузырьках. А пузырьки полные!
Взял их Седайко Стюмчик, потом нашел в одной из комнат уголок
понеприметнее и разложил свой стрем-пакет. Стал мульку бодяжить.
А алконавты, даром что поголовно пьяные, это дело просекли и
любопытствовать начали:
-- Что за процесс?
-- Да вот, -- Поясняет Седайко Стюмчек, -- Из этого лекарства можно
классную штуку изготовить.
-- А попробовать дашь?
-- А вы уколов не боитесь? Ее надо только в вену колоть.
А урелам уже все до пизды:
-- Ни хуя мы не боимся. Ты, главное, не отрави тут никого.
-- Не боись, -- Успокаивает их Седайко Стюмчик, -- От водяры легче
отравиться, чем от мульки. В ней главное -- баян с метлой.
Тут алконавты зашевелились, а Седайко Стюмчик бодяжить продолжил.
Только мулька сготовилась, приносят ему аккордеон и большую такую дворницкую
метлу.
-- Сгодится? -- Спрашивают.
А Седайко Стюмчик никак въехать не может:
-- Зачем это?
-- Как? -- Обиделись урелы, -- Сам же попросил баян и метлу.
-- Э, нет! -- Рассмеялся тогда Седайко Стюмчик, -- У нас баян с метлой
это кой чего другое. Это шприц, в который вата уложена, чтобы мульку
фильтровать.
Вот такой. Смотрите.
И продемонстрировал им Седайко Стюмчик настояший, наркоманский баян с
метлой.
-- Чтобы хороший приход получать,
Не забудь метлу в баяне утрамбовать! -- Прочел Седайко Стюмчик свой
стих.
Урелы примолкли, а Седайко Стюмчик залил в баян с метлой мульку с
бодягой и бегунок вставил. Надавил -- и полилась чистая прозрачная мулечка.
И прямо в рюмку, из которой Седайко Стюмчик водку пил.
Выбрал себе Седайко Стюмчик пяток кубов, а урелы за ним все наблюдают.
Как Седайко Стюмчик рукав закатывает, как ремнем руку перетягивает, как
веняк прощупывает, как ширяльный баян дердит, как струной кожу протыкает,
как веняк под шкурняком ищет, как контроль отбирает, как перетягу снимает,
как мульку в вену ширяет, как иглу из руки вынимает, как дырку перекрывает,
как приходуется и бычок с прихода смолит.
Странно урелам это зрелище, но видят они, человек раньше грустный был,
а таперь прямо расцвел весь. Блеск какой-то в глазах появился,
разговорчивость началась.
А Седайко Стюмчик только того и ждал. Как подцепил он болтушку, да стал
языком трепать, описывая все этапы мульковарения и мулькоширяния, так пьяные
урелы уши и развесили. Тут один парень, видать самый смелый, подошел к
Седайко Стюмчику и говорит:
-- Давай-ка мне, этой, твоей мульки хуйни!
И руку протягивает.
Нельзя сказать, что Седайко Стюмчика в тот момент жаба душить стала,
нет, наоборот, уж кому, как не Седайко Стюмчику знать, что заранее
неизвестно, как мулька на пионеров подействует, тут результаты
непредсказуемые бывают, вот и набрал он парню два с половиной куба.
Пока водкой веняк протирал, пока ширял, парень морду от кольщика
воротил. А как мулька в кровь пошла, затащился парень:
-- Уй, бля, клево то как!.. -- Говорит. -- Это покруче, чем водка!
-- И мне!
-- И мне! -- Стали все просить Седайко Стюмчика. А ему-то чего? Один
пузырь он для себя заныкал, а остальные... Кайфа-то не жалко. Пусть
приобщаются.
Восьмерых в тот вечер Седайко Стюмчик на иглу посадил. И все довольны
остались, а ему самому еще пять бесхозных кубов.
А как он уходить собрался, все ширнутые, а среди них и три девки было,
вокруг Седайко Стюмчика сгрудились и не отпустили, пока он лекуию не
прочитал, как надо терки добывать, заполнять, как мульку делать и ширять.
Некоторые даже конспект записали, чтоб не забыть ненароком.
Хотел было Седайко Стюмчик какую-нибудь девку с собой забрать, да они
разбежались по углам ебаться. Так он и ушел.
Вот как наркоманы теорию вероятностей себе на пользу оборачивают.

Великий Джефой Путь.

Это мистика, это непостижимая тайна наркотического бытия. Это дорога,
по которой не возвращаются. Она ведет в даль, сквозь абстягу, сквозь
протершиеся до дыр кроссовки, найденные на помойках, сквозь толпы
автобусно-троллейбусных пассажиров, сквозь скрипучие тугие двери, хлопающие
тебя по затылку с помощью тугих пружин, удержать которые твои дырявые руки
уже не в состоянии и ступеньки, крошащиеся бетонные или истерто-мраморные
или покрытые слоем сдохших астматиков, над которыми красными буквами
начертано "АПТЕКА". Эта дорога ведет в царство психостимуляторов,
разжижающих мозги, заставляющих служить одной страсти, поклоняться одному
Богу до ватных ног, до чесоки в воспалившихся дырках и дырках, которые еще
не сделаны. Это дорога, которую никто из смертных не прошел до конца. С нее
всегда сворачивают. На время, необходимое чтобы сварить, вмазаться, заняться
своими заморочками, а когда наступит пора очередной ширки -- вновь
приходится преодолевать пространство, практически незаметное, или нереально
упругое, совать в полукруглое окошко клочек бумаги, чтобы попытаться
вырубить на него, сквозь недоверчивые взгляды девочек и вонючих старух в
белых застираных халатах, божественный салют. Эта дорога пролегающая через
все драги мира, где бы они не находились и как бы не назывались.
-- А ты знаешь, появилась новая каличная на... Как, блядь, эта метра
называется?.. Бауманской!..
Выходишь -- и сразу взад. Там сто метров -- и башня...
-- Мазовая?
-- А хуй ее знает. Раз новяк -- дибить вроде не должны...
И торчки, предъявив нарисованыый от руки проездной подслеповатой
контролерше, целенаправленно отправляются в путешествие по комфортабельной
канализации, называющейся московское метро, имени лысого ублюдка,
отоваривать терку.
-- Кто пойдет? Давай ты, ты меннее стремный. " Менее стремный" с трудом
ворочает красными глазами. Его лицо, цвета жеваной бумаги кривится в подобии
доверительной ухмылки, в его голове давно не осталось места из-за
гигантского червя, высасывающего первитин из его крови. Червь проник своими
отростками в глаза, уши и рот и колышется на сквозняке скользкими кольцами,
готовыми цепко схватить любое подобие сине-зеленой упаковки.
Очередь движется медленно, Червь в нетерпении. Он жадно ухватывает
любые детали поведения бабы-фармацевта. Терки берет небрежно, значит
вглядываться не будет. О, этому отказала, что же у него было, неужели
салют?! Но старпер отошел, недовольно заныкав свою кровную номерную.
Пальцы, потеющие переработанным винтом, намертво вцепились в рецепт.
Пока отпускаются стоящие впереди, подушечки прорастают миллиардами
псевдоподиев, которые присасываются к бумаге, обволакивая ее своей слизью и
гнусными выделениями. Несколько минут -- и на рецепте невозможно будет
прочесть корявую надпись Sol. Solutani 50,0.
-- Что у вас?
-- Солутан есть?
-- Только по рецептам.
-- Пожалуйста...
Измочаленная, проеденная кислотами и щелочами, прожженная утюгом, потом
и слезами наступающего отходняка терка отрывается от руки и вместе с
ошметками пальцев со всхлипом падает на стекло перед аптекаршей. А под
стеклянной баррикадой уже лежит ее сестра, источающая вонь застреманного на
месте преступления наркомана. Сквозь прозрачную тюрьму она посылает
ультразвуковые призывы о помощи, но красный карандаш, который своей кровью
загубил попытки сняться с ломки, работает как источник шумовых сигналов, не
дающих использовать ее по святому назначению.
В руке тетки появляется авторучка.
Неужели? -- Проносится по всем извивам Червя. Но шарик стержня, не
коснувшись бумаги проносится мимо.
-- У нас сейчас нет.
-- А не подскажете, где это может быть? Мой дед...
-- Нет, не знаю. Возьмите рецепт...
-- А?..
-- Следующий.
Негромкое похлопывание холеной руки аптекарши превращается в смертельно
меткую очередь из калашникова. Отброшенный инерцией пуль, торчок
вываливается сквозь витрину на жесткий асфальт. Его друг подбегает и
начинает зубами выковыривать из неудачника пули, не забывая закусить свежей
кровью, в которой может быть остались следы вчерашней ширки.
Старики и старухи танцуют вокруг них ламбаду, как платочками размахивая
простынями бесплатных терок и сверкая бельмами желтых, как у гепатитных
больных, глаз.
-- Наркоман!.. Наркоман!..
Не удался вам обман!.. -- Поют они гнусными скрипящими голосами,
которые перерастают в вой милицейской сирены. Сам танец сменяется
стробоскопическим мельканием синюшных тел, плоть исчезает и из воздуха
выкристаллизовывается раковая шейка, прибывшая свинтить нарушителей
венозного спокойствия. Менты окружают лежащих у аптечных дверей, но поздно,
их тела превращаются в реактивных гусениц, которые включают сопла и
расссредотачиваются на местности, орошая стражей порядка вонючим калом.
Поход по Великому Джефому Пути продолжается.
Поход, имеющий начало, теряющееся в веках вечного зашира, и не имеющий
конца. Марафон, с тысячами промежуточных финишей, на которых надо всучить
недоверчивой тетке измятую бумажку и получить взамен банку, пахнущую
толутанским бальзамом. Бег, в результате которого каждый атлет становится
профессионалом в игре на самом странном музыкальном инструменте -- баяне со
струнами. Инструменте, который воздействует непосредственно на кору
головного мозга.
Гусеницы, перебирая стотней ножек, вваливаются в очередной драгстер.
Одна, зыркая сложнофасеточными смотрилами, реагирующими на появление кокарды
в радиусе ближайших световых лет, стоит на стреме, делая вид, что
разглядывает список ближайших аптек. Другая, подобострастно изогнувшись,
пытается втолковать тупой бабке в полукруглом окошке, что ему не нужны ни
бронхолитин, ни теофедрин, что она целенаправленно ищет одно-единственное
лекарство, и другое не сможет помочь Почетному Астматику, Заслуженному
Больному Советского Союза господину Эпхману В.В.
Великий Джефой Путь зовет дальше, и нет возможности с него свернуть.
Оставляя за собой след из бычков, мочи, слизи, градом скатывающейся с
покрытых заскорузлой от миллиардов следов от инъекций кожей тел, они
блуждают от каличной к драгстеру, от кормушки к кресту, от терочной к
апытеке и дальше, дальше, дальше... Прижимаясь друг к другу, поддерживая
друг друга, обвиваясь друг о друга, они предаются воспоминаниям. Их мало.
Они однообразны, как копейки, отличающиеся лишь годом выпуска и потертостью.
Но торчки вспоминают, смакуя каждое движение, приводившее их за ворота
обрыдшего существования в царство вселенского властителя по фамилии Эйфория.
А помнишь, в 85-м джеф стал по теркам? А я в 86 весной драгу нарыл, в
которой без вытерок. Месяц на ней пасся, пока не застремал...
О!..
А помнишь, как раньше? Заходишь в безтерочный отдел, мажористый, с
пионерской удавкой, говоришь:"Мне двадцать пузырьков эфедрина." Тебя
спрашивают:"Мальчик, зачем тебе столько?" А ты им гордо так:"А мне в школе
задание дали. Мы с ним на химии будем опыты делать." О-о!.. А помнишь, джеф
везде исчез? Мы тогда шоркались по терочно-бодяжным отделам. Утром
пройдешься -- вечером урожай. О-о-о!.. А помнишь, мы винта на знали, сколько
джефа на мульку перевели?! У-у-у!.. А помнишь, эфедрин соплями называли?
Были детские сопли, по два процента и взрослые сопли по три процента. А на
бумагу выдавали или два трех-, или три двухпроцентных. А мы брали только
трешки... В них джефу было больше... У-у!.. А помнишь, Ташкентский
стекольный джеф? Как замутишь, петуха в мульку поставишь, а он стоит!.. У!..
А помнишь?.. А помнишь?.. А помнишь?.. Великий Джефой Путь не оставляет
места для других путей. Он един как Истина и всепоглощающ, как йога
преданного служения. В глюках, на абстяге, при варке, при поиске вены, в
которую можно погрузить струну, на приходе, во время перерывания помоек, ты
все равно идешь по Великому Джефому Пути. И если ты еще к чему-то привязан в
этом мире, Великий Джефой Путь убьет эти привязанности. Они будут лежать в
тебе дохлыми и разлагаться, пока ты не выблюешь их вместе с другими
огрызками недопереваренных чувств. Великий Джефой Путь не любит ничего
лишнего. Ему не нужен ты по кусочкам, он хочет тебя целого, пусть и
изуродаванного, пусть и изъеденного червями, пусть и иссушенного
непрекращающимся марафоном, ведь червь, поселившийся в твоей голове -- это
он и есть -- Великий Джефой Путь, это его извивы маршрута заменили тебе
извилины сожранного мозга, это его микроскопические пасти над каждой веной
требуют:"Джефа. Джефа! Джефа!!!", это его щупальца заменили твои пальцы
когда они берут наполненный желтоватой жидкостью шприц и раз за разом
втыкают под кожу тупое копье, не в силах попасть в затромбленный веняк,
набирая восемь кубов контроля на два куба винта, это его, незаметные
поверхностному взгляду непосвященных в его тайну, отростки прорасли в кожу
твоих ступней так, что даже когда ты не шевелишь ногами, они все равно
передвигают тебя в направлении места, где тебя ждет вмазка...

Улица мертвых наркоманов.

Они есть везде. В каждом городе, в котором торчат.
Их много. Очень много. Гораздо больше, чем я знаю, или вы, не вкушавшие
кайфа и ломок, можете себе представить.
Но для меня она одна. Одна такая. Она извилиста, как Великий Джефой
Путь, и так же не имеет конца. Но Улица Мертвых Наркоманов проходит не по
драгам, а по дворам тех, кто уже никогда не возьмет баян, не впустит в него
контроль и не шепнет:
-- Прихо-од!..
Она, если разобраться, проходит вообще по всем дворам тех, кто торчал,
торчит, или будет торчать. И не важно, сдохнут они под колесами незамеченной
тачки, или наебнувшись из окна, или вмазав себе крутой передоз. Они уже
наркоты. И их место там. На Улице Мертвых Наркоманов. Ибо заурядный жмурик и
жмурик-торчок -- это две разные породы трупаков.
Простой мертвец обычно не умирал до того ни разу. Торчок же за годы
широк имеет такой мощный опыт откидывания копыт, что переход из живого
состояния в мертвое мало что для него значит. И в загробном мире он найдет,
чем втереться. А если ебаные эзотерики лишь гонят про него, так не один ли
хуй?
Улица Мертвых Наркоманов... Есть у нее один махонький отрезок, который
я помню лучше, чем весь остальной город. На нем жили Чевеид Снатайко,
Семарь-Здрахарь, Навотно Сто-ечко, Седайко Опомчек и Шантор Червиц... Теперь
они остались только в моей памяти. Ну, не только моей, еще много чьей, но
лишь я знал их так, как знал я, и отьебитесь с прочими дешевыми и дорогими
сентенциями!
Чевеид Снатайко. Я еду на троллейбусе мимо твоего дома. В моих руках
бутылка третьей "Балтики". Я прикладываюсь к ней, поминая тебя... Окошко на
втором этаже светится как ни в чем не бывало, но тебя за ним давно нет. Ты
умер от заражения крови, ширнувшись какой-то дрянью.
Эх, Чевеид Снатайко, Чевеид, Снатайко... Я помню, как одной лунной
августовской ночью мы с тобой полезли в оранжереи биофака МГУ, где несколько
недель назад ты во множестве узрел маковые грядки.
"Мы идем на Универ,
Подербанить папавер!" -- напевал ты, зная, что papaveram ударяется на
втором слоге, а ты, назло природе и латыни, ударял его на третий.
Мы обошли с фонариком всю эту поганую оранжерею и не нашли ни хуя.
Наверное, растения уже убрали, и вместо мачья мы нарвались на сторожа.
Старик орал благим матом, вопил, чтобы мы остановились, но шухер придал нам
сил и мы неслись по узким проходам, сшибая какие-то горшки. Вываливались
через взломанную нами же дверь и чапали по темным эмгэуш- ным аллеям,
радуясь, что благополучно избежали если не пост-ремания, то винтилова в
ментовку.
И так, идючи уже как законопослушные припозднившиеся студенты, мы
набрели во мраке на клумбу. Сперва мы не обратили на нее внимания. Я, во
всяком случае, вознамерился было обойти ее, но не таков был Чевеид Снатайко!
Он, желая отомстить ботаникам, пошел прямо по цветам. А в самом центре
клумбы...
-- Эй! Да это же он!
-- Кто "он"?
-- Папаверум!!!
И Чевеид Снатайко закружился на месте. Растения были ему по пояс, и
руки Чевеида Снатайко задевали черные в темноте цветки, и вокруг него
немедлено образовалась воронка из длинных стеблей.
Впрочем, это было не надолго. Придя в себя после такой нежданной
радости, Чевеид Снатайко начал опустошение клумбы прямо с места, где стоял.
Мы размотали огромные целлофановые мешки, служившие нам чем-то типа поясов
и, обрывая маки у самого корня, за полчаса обработали половину клумбы.
Остальное просто некуда было уже класть.
Потом было шуганое шествие по дворам. Нагруженные гигантскими мешками с
маками, мы стремались каждого шороха, под каждым кустом нам мерещились
горящие ментов-ские глаза под кокардой, нам глючилось, что каждый
встреченный нами припозднившийся пьяница -- агент КафГимел- Бета...
А на хате Чевеида Снатайко мы до полудня собирали на бинты маковый сок,
не забывая при этом слизывать со срезов и обрывов последние, уже не млечные,
а прозрачные, но все равно горькие капельки...
Да. А вот здесь, на восьмом этаже девятиэтажки, жил Семарь-Здрахарь...
Он утонул. Пошел купаться на Москву-реку, ублаготворившись винтом и
водочкой, и утонул. Сердце.
Эх, Семарь-Здрахарь...
Сколько вместе проширяно, сколько вместе пережито... Из- вини, что
поминаю тебя этим питерским пойлом, но не водо-вку же жрать на виду всего
троллейбуса?
Давным-давно, когда мы только начинали как следует ши-ряться, мы варили
мульку... Тогда, забодяжив сопливый джеф, мы не прогревали фуфырики теплом
своих ладоней, заряжая их какой-то энергетикой, а просто оставляли стоять,
дожидаясь, пока скопившиеся газы сами не вышибут резиновую про-бочку.
А в тот раз мы с тобой бодяжили сразу три пузыря. В комнате нас
дожидалась Алиса Парашюпт, а мы поставили пузырьки в кастрюльку с теплой
водой и дожидались конца процесса. Петухи уже давно были забиты в бодяжные
машины, а пробки все не вылетали и не вылетали...
И тогда Семарь-Здрахарь подошел ближе, чтоб посмотреть, когда же все,
наконец, придет к кондиции. Он наклонился над кастрюлькой, и в этот момент
один из фуфырьков стрельнул пробкой. И она угодила Семарю-Здрахарю в лоб.
Семарь-Здрахарь лишь ухмыльнулся и отошел на шаг. Тогда чпокнул второй
пузырек. Пробочка описала в воздухе дугу и ударила Семаря-Здрахаря в то же
место.
Семарь-Здрахарь удивился и отступил еще на шаг.
И тут сработала последняя стартовая установка. Выстрел был настолько
силен, что резиновая крышечка, ударившись о люстру и срикошетировав от нее,
снова стукнула в лоб Семаря-Здрахаря.
Я уже не помню, что за мулька тогда сварилась, выебали ли мы Алису
Парашюпт, но снайперская стрельба баночек с муль-кой в память врезалась
навсегда.
Вот так. Вот и следующий дом. И еще один глоток пива. Теперь уже за
Навотно Стоечко. Вечная тебе память!
Ты умер просто и быстро. От остановки дыхания, передоз-нувшись герычем.
Твоя подруга, Сара Недолеттт, пыталась откачать тебя. Но приехавшая скорая
сказала ей, что ты помер уже три часа назад, и все это время она
реанимировала труп.
И я, и она, мы никак не могли понять, зачем ты вдруг вма-зался
героином. Ну, забарыжил, ну, удачно провернул маклю, но ведь ты же всегда
сидел только на винте...
Я же помню, как ты рассказывал мне душераздирающую историю про то, как
однажды, во времена глубокой алкогольной юности, ты нашел на помойке
несколько коробок с пузырьками. Познаний в латыни тебе хватило для того,
чтобы понять -- там есть спирт!
Перегонный аппарат, сооруженный из скороварки, у тебя был, и ты, не
долго думая, залил в него все пузыри и выгнал из них спиртяру. Остатки...
Остатки ты, конечно, вылил в унитаз.
Спирт оказался средней паршивости. Он отдавал неистребимым запахом
толутанского бальзама. А через полгода тебя подсадили на мульку. И тогда ты
вспомнил про добрую сотню пузырей солутана, которые ты так бездарно просрал.
Всякий раз, рассказывая этот эпизод, ты чуть ли не рвал волосы на
голове и вызывал праведный гнев всех окружающих торчков. Но все равно, едва
завидев новое грызло, ты стремился поведать ему про спирт из солутана...
А здесь погиб Седайко Стюмчек... Глупо. Нелепо. Впрочем, почти все
смерти наркоманов несуразны.
Ты втюхался и решил заняться физкультурой. Тебе было интересно, сколько
раз твой изможденный организм сможет подтянуться на перекладине. Несколько
раз ты это сделал, наверняка. Но потом ты не удержал свой вес и грохнулся об
пол. Перелом основания черепа, сказали врачи.
За тебя я тоже глотну противной теплой "Балтики". Твоих окон с дороги
не видно. Но они там, на первом этаже этой хрущебы. Десятки раз, когда тебя
не было на хате, я залезал к тебе через окно, варил, мазался, оставлял для
тебя кубик-другой и уходил тем же путем. Ты не был против.
Некоторое время, пока все это не отмели менты, у тебя на хате была
настоящая химическая лаборатория. Штативы, колбы, холодильники Либиха,
насадки Вюрца, дефлегматроры... Да, ты, Седайко Стюмчек, был эстетом от
винтоварения.
Наблюдение за твоей варкой винта было зрелищем не для слабонервных.
Вместо того, чтобы, как нормальные люди, использовать привычную схему, с
бензином, Седайко Стюмчек священнодействовал, перегоняя основание эфедрина с
водяным паром!
А для самого процесса у Седайко Стюмчека был плоскодонный реактор на
сорок кубов с миниатюрным обратным холодильником! Все это он заказал в
какой-то стеклодувной мастерской, заплатив всего пару пузырей портвея!
Седайко Стюмчек был настолько правильным винтовым, что в его доме не
переводились всякие мазкжи, способствующие заживлению дырок. Однажды он даже
выпросил на какой-то медицинской выставке упаковку внутривенных катетеров.
Фирма, как сейчас помню "Viggo", утверждала, что на них химически посажен
гепарин, препятствующий свертыванию крови вокруг и в самом катетере.
Естественно, Седайко Стюмчек поставил его себе на центряк.
Целых две недели Седайко Стюмчек ширялся с его помощью, не делая лишних
дырок. Мы все ему завидовали страшно. Но на просьбы подарить такой катетер,
Седайко Стюмчек отвечал категорическим отказом.
И в один прекрасный день он все-таки забился! Седайко Стюмчек открыл
крышечку на канюле, вставил в нее баян с винтом и, недолго думая, со всей
дури надавил на поршень. Я не видел этого. Моему взору оказались доступны
лишь последствия опрометчивого шага.
Винт сперва просто не пошел. Седайко Стюмчек надавил еще сильнее.
Поршень пластмассовой двухкубовки стал уже сифонить, но в этот момент
давление выбило-таки кровяную пробку. И все полтора куба ушли в Седайко
Стюмчека. Но не в веняк, а в мышцу!
Скорее всего, кончик катетера пробил вену и застрял в мышце. Бицепсе. А
Седайко Стюмчек, не зная об этом, оголтело пытался ширнуться.
Около недели он не мог показаться на улице. Плечо разнес- ло так, что
им невозможно было пошевелить. Но наркоманы -- народ живучий. На четвертый
день опухоль подрассосалась, и все опять вошло в наезженную колею...
Шантор Червиц. Здесь жил Шантор Червиц. Но не будет такой мемориальной
доски из черного мрамора. Лишь я, проезжая мимо, глотну пивка в его память.
Его убили. Просто застрелили. Кто? За что? Менты не нашли. Да вряд ли и
искали. Кому нужен винтовар со стажем? А то, что он был моим другом --
ментам же до фонаря. Того самого, к которому они так любят доебываться.
Шантор Червиц... Одно время он почему-то полюбил варить винт на
природе. Неподалеку от его дома протекала одна из многочисленных московских
речек. То, что это река, можно было узнать лишь на карте, а на самом деле
это был узенький ручеек, обрамленный ивами. Там, среди молодой поросли, и
устроил Шантор Червиц себе гнездышко. Там, в тайничке между корнями пенька,
хранилось все, что нужно было для процесса. Там же Шантор Червиц устроил и
место для костерка, на котором или выпаривался джеф, или готовился сам винт.
Самое удивительное, что за все лето его ни разу не пострема-ли, хотя
менты сотни раз проходили мимо, морщились от резкого запаха, но никто не
догадался заглянуть в кусты.
А после варки и прихода Шантор Червиц вылезал из кустов и принимался
хулиганить. Беззлобно, но весьма сильно нарушать общественное спокойствие.
Называлось это у него "подоконные крики".
Представьте: ночь, улица, фонарь, аптека закрыта, изможденная
постоянным выдаиванием салюта. Никого. И вдруг:
-- Коммунистам -- ХУЙ!!!
Истошно, с надрывом, и при этом с полной убежденностью в своей правоте,
типа того, что, да, коммунистам именно этого органа и не хватает. Как не
хватает? Не будем уточнять...
-- Мочи коммунистов!!!
Редкие проснувшиеся члены КПСС дрожат в своих кроватях. Им кажется,
что произошел переворот, и их теперь будут расстреливать на каждой березе.
-- Коммунистам -- хуй! Дави коммунистов!!!
Однажды, будучи в сильно измененном сознании, Шантор Червиц выдал
фразу, ставшую классической:
-- Так если коммунист -- глюка, так что, его и не расстреливать
поэтому?
И я иногда присоединялся к этому развлечению. Мы расстреливали из
рогаток глюких коммунистов, кричали им под-оконные крики, в общем, как могли
признавались в нелюбви к матери КПСС и бровастому отчиму. Вот троллейбус
сворачивает. Это уже другая улица. Но только по названию.
Куда бы я ни ехал, куда бы ни шел, я все равно иду по ней, по Улице
Мертвых Наркоманов.
Я, пока еще живой. Мне покуда повезло больше всех. Но надолго ли такое
везение?..
И я еще не знаю того, что через несколько дней я, слегка аб-стяжный,
буду перебегать дорогу, чтобы успеть на троллейбус, и попаду под белую
"семерку". И займу свое, много лет назад зарезервированное место на Улице
Мертвых Наркоманов.


Ваша оценка: Нет Рейтинг: 5 (6 голосов)
Ramoon 04.04.2007

Прочитал до середины, полная херня!

Боб 04.04.2007

dimas, а Вы значение слова \"плагиат\" знаете?